МИХАИЛ МАТВЕЕВ. Эскалатор. Рассказ: два жанра.

23.11.2016

Рассказ  как вид прозаического произведения представляется мне предполагающим  чрезвычайно  высокие  требования  к своей форме, вернее даже будет  сказать,  к  единству  своей формы  и  содержания, что собственно и является наиважнейшим таковым требованием — форма  рассказа  требует  своего,  как можно  более полного слияния с его содержанием. При этом никогда не покидавшее меня предположение, что под рассказом мы понимаем два совершенно разных жанра, находит в этом контексте свое подтверждение.

Действительно, все рассказы мы без труда можем  подразделить  на два поджанра — рассказ замысла и рассказ воплощения. Рассказ замысла — тот, который я  могу  легко  пересказать, рассказ воплощения — тот, который ни я, ни кто другой пересказать не в силах, мы можем лишь  отослать  желающих  к первоисточнику.  В рассказе замысла содержание воплощается в форму, в рассказе воплощения — форма воплощается в  содержание.  Рассказ  замысла  — это рассказ идеи, мысли, озарения, рассказ воплощения — рассказ жизни и протяженности, выражаемой глаголом “быть”.

Но  в  том и другом случае рассказ тогда и только тогда является рассказом, когда форма его не отделима от  содержания, когда они едины, когда нельзя сказать, что удачно скроенная фраза выражает авторскую мысль или облекает ее в изящную оболочку.

Форма  рассказа ни в коем случае не форма или вид рассказываемых событий или описываемых явлений, она —  сами  эти события и явления. И различение двух жанров рассказа — в его становлении: содержание, становящееся формой,—  рассказ  замысла, форма, становящаяся содержанием, — рассказ воплощения.

Некоторые  рассказы,  правда, обладают способностью мимикрировать. Почти наверняка рассказы Сэлинджера —  рассказы замысла, но, читая их, никогда этого не скажешь.

Рассказы  Белля совсем не таковы, их воплощенность очевидна. Три его рассказа — “Город привычных лиц”, “По мосту”, “Не  попавшая  в  сводки”  слились в моей памяти в один. Это свойственно только рассказам воплощения. Только они не имеют очерченных  границ,  они  не замкнуты. “У рассказа не бывает конца”, — говорит Сэлинджер. У рассказа не бывает и  начала.  Рассказ может начаться всегда — в любой момент, с любой фразы, с любого движения…

Рассказ начинается, когда я ступаю на эскалатор  метро, ища  в ежедневном ритуале двухминутного отдохновения. Я откровенно сочувствую тем, кто садится в метро  в  “Купчино”  и выходит  где-нибудь  в “Автово”, они лишены этого антракта в вечной сутолоке буден большого города, я не понимаю тех, кто стремится вниз по стремящейся вниз бесконечной лестнице.

Ощущение  бесконечности,  воплощенной  бесконечности не покидает меня, пока я нахожусь на  движущейся  ступеньке,  я сойду с нее через пару минут, а она вернется, чтобы свершать свое бесконечное вращение, чтобы нести на  себе  бесконечное множество людей, множество отдыхающих ног, все возвращаясь и возвращаясь за кругом круг изо дня в день.

Бесконечное множество лиц, поднимающихся и опускающихся мне навстречу, всегда незнакомых, всегда иных — я не  перестаю  этому удивляться. На эскалаторе мне никогда не встречаются одни и те же люди, как то бывает в трамвае,  троллейбусе,  автобусе.  А  ведь я еду в одно и то же время суток. Но нет, я никого никогда не узнаю! Каждый день  — новые  люди.  Я знаю,  так  не  может быть, возможно, все дело в движении — я вижу двух-трех человек в секунду — взгляд  не  задерживается ни  на  ком, скользит. И ощущение бесконечного человеческого потока отсюда?

Здесь нет ощущения толпы, только —  становления,  незавершенности и покоя. Как многоточия…

Для  Белля его город — город привычных, примелькавшихся лиц уличных торговцев и вагоновожатых. Для меня мой город  — город привычных лиц, не узнаваемых мной, город горожан, застывших в двухминутной нерешительности — читающих  и  болтающих, скучающих и сосредоточенных, открытых и замкнутых, улыбающихся и грустных, и даже плачущих, ненавидящих, ненавидимых и влюбленных, влюбленных в спутника и ожидающих встречи, замерзнувших и оттаявших, одинаковых и  разных.  Я  один  из них.  Они  уходят  вверх — к тротуарам и слякоти, я вниз — в духоту подземных вестибюлей, они уносятся вниз — к шуму лязгающих  поездов,  я  вверх — к зною, солнцу и пыли. И только две, может быть три, минуты спокойствия, созерцания  и  раздумчивости среди суеты большого и любимого города.

Нет, это не город привычных лиц — такая мысль возникает здесь, на неуклонно движущейся ленте; мысль, вобравшая в себя все — и вереницу людей, и рассуждение о двух жанрах рассказа, и воспоминание о рассказе Белля, на самом деле оказавшемся  тремя,  но  в  равной мере замечательными, и ощущение осязаемой бесконечности, и метафора движения и покоя, — нет, это не город привычных лиц, я к ним не привыкаю, они не становятся частью будней, они не становятся процентом в статистических сводках.

“Любители будущего” бессильны в настоящем.

А  настоящее  — вот оно, передо мной сотни людей, сотни рассказов — у каждого свой; они есть сейчас, они есть в этот миг, каждый из них мог бы его произнести либо умело, либо не очень, но зачем? они есть  и  этого  достаточно.  Взгляните, оторвите  свой  взгляд  от поручня и взгляните в стремящиеся навстречу лица, оторвитесь от книг  и  разговоров  и  просто взгляните, быть может вам придут в голову те же строчки.

Рассказ  заканчивается, схлопываются ступеньки, вползая под мраморный пол вестибюля — антракт закончен, рассказ  возобновится завтра, рассказ начинается…

5 Проголосуйте за этого автора как участника конкурса КвадригиГолосовать

Написать ответ

Маленький оркестрик Леонида Пуховского

Поделитесь в соцсетях

Постоянная ссылка на результаты проверки сайта на вирусы: http://antivirus-alarm.ru/proverka/?url=quadriga.name%2F