НИНА ГОРЛАНОВА. Афророссиянка.

22.11.2014

 

Нина Горланова (Слава снял свою фамилию)

Афророссиянка

Как мы ее знаем? А рядом живем. То есть сначала мы знали ее маму — по естественному праву соседства и молодости, а мама знала не только нас, но и африканцев, которых империя щедро зазывала учиться в Москву (уж потом-то они подорвут буржуйский строй в своих нехороших странах, мечтала она, то есть империя). Но один из них не удержался и подорвал для начала девственность нашей соседки, в то время — простой лимитчицы. И вот прилетела она из Москвы, выметала, как икру, афророссиянку, бросила ее на руки своей матери и улетела в Феодосию, где, по слухам, были какие-то лагеря по подготовке революционеров из стран третьего мира, как бы сейчас сказали: менеджеров по продвижению коммунизма. Было это все в году так семьдесят четвертом-пятом, точно не вспомнить.
Мы-то себе объясняли так, почему все звали девочку-мулатку Нюрой: очень уж хотелось родне, чтобы у этой курчавой и шоколадного цвета новорожденной было что-то предельно русское. Неизвестно, как к этому отнесся африканский клан, да и знал ли он, как далеко зашвырнуто их семя — в ужасные ледяные широты. А уральский клан уже тогда начал ее доставать, с пеленок:
— Головешечка ты наша! Ну, ничего, чумазик родной, у Пушкина тоже предки были сплошные негры!
Пушкин жужжал в ее ушах везде: в детсаду, на улице, в санатории, где ее лечили из-за неприспособленных к северу легких.
Когда наша старшая дочь, как всегда, с таинственным видом (“Вот кого я опять на улице выловила!”) привела Нюру к нам в дом, мы добавили свою каплю яда: мол, только что говорили об Александре Сергеиче! Как это получилось, что он рос полным и рыхлым, да еще мать его не любила, но случилось чудо — сделался вечным любимцем нации!
“Только не моим!” — читалось в Нюрином ненавистном взгляде. Было ей тогда лет семь или восемь. Узнав от нас, что Пушкин учился безобразно, она резко усилила успеваемость и закончила школу чуть ли не с серебряной медалью.
Мы как-то смутно знали от дочери, когда у Нюры произошла эта встреча с Кириллом. В общем, она стала классным руководителем (преподавала пение), а он, кажется, пришел за документами, чтобы перевести дочь в элитную школу. При виде Нюры у него все части лица поехали и встали на новые места. А брови! У каждой брови свой замысел был… Но тут дочь что-то не договорила и куда-то помчалась, оставив нам в завершение только две фразы из той встречи.
Кирилл: “Люблю красивых женщин”.
Нюра: “А вы оригинал! Все ведь их не любят…”
Нет, не так. Кажется, она сказала: “Однако вы оригинальны”.
В общем, для кого-то Кирилл был бы подпорченный, потому что женатый, а для Нюры — в самый раз. Ее бабушка родила от женатого.
— А уж про маму и говорить нечего: она меня вообще от троеженца зачала! — говорила она нашим дочерям как-то к слову.
К этому времени Нюра к Пушкину уже была без претензий, но тут-то он ей и подгадил! Самому трахаться было можно сколько угодно, а ей — в день его, Александра Сергеича, двухсотого рождения… не позволил. Кирилл сказал: жена часа на три застрянет возле курчавого памятника со своим классом, разинув рот (она вела кружок художественного чтения). Что там Пушкин писал: “Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем”? Ну ты не дорожи, а нам не мешай. Но все же Кирилл вышел из гаража посмотреть. И чуть не в гневные объятия жены! Он сразу как бы судорожным движением захлопнул дверь гаража и застонал:
— Оля! Мне так плохо… сердце! Как хорошо, что ты… рано освободилась. Наверно, “Скорую”… да-да! Вызови.
— А я хотела картошки набрать,— продолжала играть роль невинной хозяйки Оля (она была артистка ТЮЗа вообще-то).
Какой картошки! Ее дома навалом. Кирилл лично вчера принес два ведра — теща сказала, что даст своей бедной подруге, как будто бы в долг, а на самом деле навсегда, чтобы подруга не смущалась… Но подруга все-таки не взяла ничего.
Спасибо, Нюре пришел на помощь страх: он выдул из нее остатки желания. Она даже не помнила, как по лестнице сверзилась в подпол и захлопнула тщательно обитую ледерином крышку. Овощи, конечно, были не против такого соседства и тут же предложили ей свой основательный, задумчивый запах.
Нюра сначала замерзла, а потом всем слухом переселилась наружу и поняла, что там никого нет. Она вылезла, постояла в темноте перед закрытой дверью гаража и, трясясь, ее ощупала. Она так и не смогла понять, что с замком нужно сделать.
Становилось все холоднее и холоднее. “Ведь июнь,— ужаснулась Нюра,— проклятая негритянская наследственность! Все ей подавай знойный климат, знойных мужиков. Если он меня только утром выпустит и если я до утра доживу, убью его закоченевшими руками! И зачем эти мужики нужны, если разобраться? Что мне эта золотая цепочка, которую Кирилл подарил?”
Она вся устремилась вверх — прямо зыбкий столб над ней стоял, как над печкой, и все картины обещаний шли по этому столбу, сбитые связками слов:
— …обещаю… никогда больше!.. если выберусь отсюда до ночи!.. Ой, не надо больше, не надо…
И тут обратный поток картин принес ей сцену. На днях Кирилл увидел новый замок в ее квартирной двери и сказал: “Такой же, как у меня в гараже”.
А если такой, то, пожалуйста, изнутри открывается: раз-два.
Через миг она была уже у нас, лицо — сочетание темных и белоснежных драгоценностей:
— Я думала, что здесь, как всегда, набито гостями и кто-нибудь проводит… из мужчин. Мимо одних окон…
Мы развели руками: звиняй, Маугли, бананив сегодня нема…
— Нам как раз нужно бежать на разные уроки. Частные. Пойми!
— А мне никуда бежать не надо,— вздохнула Нюра.— Ко мне жизнь сама пришла как учитель.
От Нюры тянуло мазутом, корнеплодами, на платье были сальные пятна. И понятно, что помочь бы ей надо, но нам в самом деле пора по урокам, а кроме того, проходить мимо каких-то окон, под ручку якобы — слишком это похоже на плохой шпионский фильм.
— Ну тогда я домой только ночью пойду. Я же чувствую, она стоит перед окном, меня грязным взглядом старается мазнуть. И хотя я сама виновата…
Ну что ты, сказали мы, оставайся, Нюра, конечно, до вечера, угощайся чаем и телевизором. Она бегло поиграла на пульте: из всех каналов лез Пушкин, говорящий на голоса то Юрского, то Парфенова, а то и Смоктуновского, покойничка. Даже показали какой-то провинциальный город, где мэр сдернул простыню с чугунной тумбочки, на которой был установлен исхудавший подросток — по грудь. Ну ясно, почему солнце русской поэзии такое худенькое: городская казна разворована, а бронза очень дорогая сейчас. Но почему же глава города с гневом говорил: “Открытие этого памятника — наш ответ на незаконные бомбардировки НАТО в Югославии!”? Этого Нюра уже не смогла вынести.
— Меня,— сказала она тоскливо,— со всех сторон вытесняют.
Потом захохотала низко, показала белейшие зубы, которыми можно перекусить небольшой гвоздик, и ушла.
Бабушка встретила ее, поставив дыбом усики над необыкновенно сохранившимся ртом (словно старость на цыпочках проходила все время мимо него).
— Ну что опять случилось, баба-мама? — Нюре бы сейчас полежать в ванне, смыть с себя гараж весь, а потом тайком выпить бабушкиного снотворного.
Но мало ли какие могут быть мечты!
— Только я не понимаю, на кого адрес искушения: на тебя или на меня? — озабоченно начала бабушка.
Только сволочь мечтает разлечься в ванне, когда баба-мама хочет поговорить. Бывает на эстраде такой фокус: отвернулась-повернулась — и вот уже другое лицо. Нюра подошла к форточке на кухне, закурила и повернулась к бабушке в своем лучшем варианте.
“Только и есть у тебя нашего, уральского, что выставочные зубы, головешечка ты наша, да и те закоптишь!” — подумала бабушка. И вспомнила, как посмеивалась над ней сестра, проживающая в Казахстане. Когда она слышала сюсюканья над Нюрой, все приводила казахскую поговорку: “Ворона вороненку: “Беленький ты мой!””
— Так что там с искушением?
— Нужно позвать отца Николая, чтобы освятил автоответчик. Там бесы лают, кукарекают, пилят что-то… — И тут баба-мама сослалась на высший авторитет — на телевизор: — Я слышала сама по третьей и пятой кнопке — голосом Глузского,— что Льва Толстого они замучили. Это после отлучения… ну это… хрюкали, визжали.
И бабушка добросовестно пересказала весь этот яснополянский скандал недели.
Нюра прослушала автоответчик. Чувствовалось, что жена Кирилла говорила через носовой платок свои повизгивания. Но разве это трудно — узнать голос (у Нюры был абсолютный слух). Баба-мама, удостоверившись, что Нюра просекла ВСЮ ЯСНУЮ ПОЛЯНУ, вышла к подругам на лавочку. Нюра в окно увидела, что, судя по уважительным взглядам других бабусь, они завидуют бабе-маме. Везет ей: и внучка — мулатка, как в сериале, и бесы на автоответчике! Еще со второго этажа Нюре было видно: бабушка подволакивает ноги на каждом шагу. Эта гомеопатия на ее суставы не действует. Хватит покупать “Цель”, надо разориться на “Инолтру”… цепочку продам, чтобы ничего о Кирилле не напоминало.
Цепочки на “Инолтру” не хватило — продала школьному завхозу задешево, пришлось добавить из отпускных. И плотно сели с бабушкой на каши. Только сиамцу своему покупали рыбу — очень уж он был ласковый, даже повадился обниматься. Нельзя его без рыбы оставить такого!
Зато “Инолтра” помогала! Нельзя сказать, что баба-мама расцвела, но одной ногой она вообще бодро стала вышагивать, а другую меньше волочила, чем раньше. И даже пару раз забывала внизу на скамейке свою палочку! А главное: перестала злобно поглядывать в сторону машиностроительного завода, который только авиадвигатели выпускает, а взамен забирает все суставы.
Кирилл же, чтобы спасти свою жизнь (он стал чахнуть вне Нюры), принес коробку конфет величиною со стол, английскую сумку — на застежке милый вензель АВ (Анна Верхнекамцева), сам выгравировал. Да еще в придачу почти ящик консервов “Печень трески”, которые любила Нюра (все бы ели!). А вдобавок себя
дал — такого Кирилла она еще не видела. За те дни, пока его жена и теща прессовали, он стал худой, чуткий, нервный — ну просто французский пианист!
Когда Нюра узнала, что он живет с тещей в одной квартире, она присвистнула даже:
— Теща — это тысячелетний ужас! Я читала: при раскопках находят таблички с записями о злых тещах…
Однако он отвечал, что его теща — вполне ничего. А теперь, видимо, понял, что чего?!
И Нюра (так хотелось сладкого!) все это приняла, сразу же начала есть конфеты, пообещала поехать с ним на курорт в Железноводск.
Но тут с нею сделался этот ужас: боязнь открытого пространства. Не могла никуда выйти, не то что поехать в отпуск с Кириллом! Даже когда она приходила к нам, то три сестры ее провожали до самых дверей квартиры. И между делом заметили, что надо идти покаяться, тогда, может, болезнь пройдет.
Нюра так бурно исповедовалась, рыдая и заходясь словами, что отец Николай даже испугался: не умрет ли здесь она?
— Эпитимью наложить, что ли? — как-то безотносительно к Нюре спросил отец Николай, весело глядя вверх (так, бывает, веселый сын спрашивает веселого отца о чем-нибудь, и Нюра вдруг подумала: да, не все же время Отец строгий, бывает и другой).
— Конечно, батюшка, наложите!
— Ну три дня на хлебе и воде выдержишь? И неделю читай Покаянный канон!
Три дня на хлебе и воде — это она легко выдержала, а с Покаянным каноном один раз осеклась: не рассчитала время (когда еще есть силы, но в голове уже нет кручения забот). Но отец Николай в следующее воскресенье отпустил ей грехи. Нюра причастилась. А поскольку водила ее в храм наша младшая дочь, то она еще подсказала заказать сорокоуст во здравие за рабу Божью Анну. И Нюра снова стала прежней. Теперь любой свой выход из дому она воспринимала как подарок судьбы, как радость.
Однажды у нас она познакомилась с молодым поэтом.
Где-то там, где распределяют поэтов, произошла ошибка, и к нашей семье их приписали очень много: Матвея Заволжского, Фрола Бертеньева, Егора Хомутяна, Максима Лебядыню… Поэтессы почему-то не прививались, отсыхали. Как говорил самодовольно сын: не выдерживали страшной радиации мужского начала.
Всех их Нюра отлично знала. Но вот появился новый: красавец, умница, талант — в общем, подлец! Каша во рту аристократическая, как у известного телеведущего… Нюре он понравился, и очень!
Однако вскоре их подкараулил Кирилл, загородил дорогу и заявил Левандовскому: мол, так и так, парень, ты хотя бы знаешь, что она была со мной за деньги?!
Поэт помолчал и сказал так:
— Мужчины так себя не ведут. Или вы не мужчина?
Тут Кирилл исчез навсегда, а Нюра стала звать Левандовского по имени: Александр. Хотя до этого имя ей не очень… сами понимаете! Но уже через месяц она у нас говорила:
— Ай да Сашка, ай да сукин сын, халявщик такой, межпостельный перелетчик! Каждый вечер ужинает, так это ладно, слопал “треску” Кирилла… Я ее видеть не могу! Но он при этом воркует, что я его ангел, его Муза. Думала: Пушкин — не то, а этот еще хуже Пушкина!
Потом Нюра спохватывалась: он не виноват, его мама из психосоматики не вылазит, у него наследственность. Я ведь не виновата, что такая… горячая. Тоже папенька во мне сидит…
Но вскоре мама поэта вышла из больницы, и им стало негде встречаться. Нюра пошла к отцу Николаю:
— Может, мне в монастырь уйти? Отец Николай?
— Замуж тебе надо!
Нюра шла и думала: замуж… А кто предложит руку и сердце? Кстати, почему просят руку и сердце, хотя имеют в виду совсем другие органы?
И тут… приезжает мамочка Нюры! Из Германии. Оказалось, бабушка родила ее от соликамского немца Майера, и вот, пожалуйста, она уже зовет ехать всех туда, в Ганновер! Нюра взмолилась:
— Зачем?!
— Ты что, всю жизнь в этой грязи хочешь прожить, Нюра?! Посмотри: грязь такая неопрятная, вот-вот заматерится… Грязь тебя здесь держит?
— Ну почему?.. Я здесь все люблю.
— Нюра! Не надо. Кого ты любишь?
— Пушкина…
— Пушкина она любит! Пушкин, он и в Ганновере Пушкин.
— Нюра хоть и афро, но россиянка! — гордо и звонко заявила бабушка.— Чего ты к ней пристаешь? Мы с нею остаемся на пермской это… почве.
— Да-да, еще на улицу Пушкина переехать, а с нее сразу на улицу Революции (там в Перми дурдом).
Мать Нюры еще с неделю покричала, все больше и больше тормозя (потому что между словами мысленно произносила некоторые матерные слова). И уехала назад. Даже денег не оставила. Но зато рядом с домом Нюры (и нашим) открылся магазин комиссионный, там почти все книги по три рубля. Нюра зашла и впервые в жизни купила томик Александра Сергеича.

 

 

Нина Горланова, Вчеслав Букур

Две равноуважаемых семьи

В приемной сидела женщина с лицом беды — глаза, как у минойской статуи. Он собрался мгновенно перенаправить ее к заму. Но в этот миг увидел картину — автопортрет?
Мелколесье морщин, на руках игрушечный лев с малиновой гривой, а из кармана синего халата торчит зеленоватый угол стодолларовой купюры.
Иоганн (так Ивана на первом курсе прозвали за аккуратный почерк), вооруженный зрением коллекционера, сразу понял, что перед ним чудо из чудес, гений наивной красоты, явление души народа, всюду чистое горенье и так далее. Его сухое лицо потекло и стало мягким, мягким.
Забыв, что является мэром Фиалохолмска, что у него проблемы с тестем – губернатором («Я умножу тебя на ноль, если не вернешься в семью!»), любимый ньюф остался у бывшей жены… а еще и депутаты плетут… они всегда плетут, а еще кто-то подал в суд за взятку, хотя взяток он не брал, так – пару картин в качестве подарков, давно, разве нельзя взять подарки… в общем, на минутку он взметнул, полушепотом от волнения спросил фамилию у «минойской статуи».
— Черемухина? Я что-то хорошее уже слышал… Проходите!
Помочь в ремонте канализации сразу и аляповато обещал («как брат – брату!») – павлиний хвост свой даже почти видел сзади… Ручку целовал! Она и растаяла. Он сторговал портрет с долларовой купюрой — за тысячу рублей! И наконец просил разрешения навестить — купить для своей коллекции с десяток вещей. Снова ручку…
Он часто даже и по часу разговаривал с художниками, записывал на мобильник историю картин, истоки дара.
Один наивист, например, (впрочем, номер один среди собратьев, без скидок – по фамилии Перебейнос) когда-то был оформителем в клубе железнодорожников и – выйдя на пенсию – стал скучать по работе, писал пейзажи с поездами, а в окнах — отрешенные лица путешественников… небо всегда жемчужное, глаз ныряет туда и обратно не хочет! Не хочет, и баста.
Другая (кстати, тоже талант сверх-сверх… звали: Ганнибаловна) была дизайнером в оранжерее, любовалась даже во сне виденными и невиданными цветами, а в пятьдесят лет написала первый натюрморт… с черными астрами.
— Зуб болел ночью, вот и с черными – у внучки других цветов к тому же не было почти!
А как зуб вырвала, так с радости стала писать людей с цветами вместо волос. А над цветами – пчелы, бабочки. И даже у космонавта на шлеме цветочки какие-то инопланетные, у Пушкина – сирень вместо бакенбардов. На крышах в ее Фиалохолмске – цветы, кустарники, ульи. И зимой в сугробах растут какие-то морозостойкие цветочки.
Когда же Ганнибаловна пару раз пожаловалась, что невозможно дешево покупают ее картиночки, ее прозвали за глаза… с вычетом первых четырех букв.
Но всех перебила история этой Черемухиной! Когда он помог с ремонтом ее дома – приехал в гости.
Девочка на шаре явилась ей в 30 лет! Явилась и говорит: «Вставай, золотце, бриллиантовая ты наша, возле сада имени Гоголя, там твои картины купят». Проснулась, сказала себе:
— Как хорошо! Наконец-то будут деньги. Но… никаких картин у меня еще нет!
И стала с дрожью писать одну за другой, так что не было времени выйти к саду имени Гоголя. Картины: балерина стоит на пуантах и протягивает пачку денег для детского дома; драка на свадьбе, тут же на полу валяются деньги; рэкетиры на «стрелке» бешено палят друг в друга, везде летают деньги; новый русский в белой горячке рвет деньги.
И хотя деньги она писала в картинах с особой любовью, так и хотелось их заиметь, все-таки лица людей были еще желаннее!
У всех почти примитивистов — условно-человеческие лица, хотя прически и одежды разные… а у Черемухиной каждое лицо – Моцарт! Не оторваться! Стар и млад, мужи и жены, худые и толстые – все, как на подбор, уникальны, в сердце ужалят, и ты пропал, коллекционер!
Когда она бросила три листа лавровых в суп, который варила, когда Иоганн пришел, он хотел крикнуть:
— Какой суп! Зачем в суп? Нужно сделать лавровый венок и увенчать тебя. У древних греков лавр был древом Аполлона.
Но ничего не сказал, чтоб не сглазить, не спугнуть, не пошел чтоб талант в коммерческую сторону, не пропал бы художник – то есть художница…
На втором курсе он был влюблен в поэтессу Валентину З.… Да все историки были от нее без ума! Рифмы поразительные: дама-гиппопотама! Ходила по коридорам, положив голову на руку! С ума можно сойти! Сам классик Драка называл ее надеждой русской поэзии!
А на даче, в саду родителей, она ходила, останавливалась и рассказывала ему о розах, о камнях… руки молитвенно впереди сложив… дома — над горшками фиалок — так же сложила руки … а потом выпрямилась и отказала Иоганну.
Он долго пил горькую, хотел выпрыгнуть из окна общежития (он жил в общаге, так как был из села), но в конце концов настал тридцатник (тридцон, как сейчас говорят). И он женился на… ну, от которой сейчас ушел. Сусанчиком звал ранее.
А поэтесса – что поэтесса… получила своего косоглазого Петруню (говорила, что косина его украшает, что у него два взгляда — один умный, а другой еще умнее)… вырвала у судьбы! Петруня – тогда аспирант — был женат, но Валентина поехала за ним в Тарту на конференцию, в общем, вернулись они вместе…
Было там все и неплохо сначала, двое сыновей и одна дочь… Валентина во время перестройки звучала на всех телеканалах, в том числе и федеральных! Толстые журналы без нее и не выходили! Сборники стихов назывались наречиями: «Светло», «Горячо» и тп.
И вот в это время ее Петруня ушел к одному аспиранту, от него – к студенту, дети же их росли не простые, дочка сначала подалась в нарики, потом родила в пятнадцать — от китайца. Прелестного, кстати, китайчонка, впрочем, он русский, русский. Иоганн сам был крестным отцом. В двадцать родился брат китайчонка – уже от палестинца. Все внуки на Валентине, а Петруня хотя и называл себя интер-дедушка, деньги тратил не на внуков …
У поэтов же в двухысячные не стало ни гонораров, ни читателей — эпоха рынка, то есть у всех, кто читает в интернете, по-прежнему объем легких увеличивается, а объем личного счета у авторов не увеличивается… Иоганн помогал Валентине, разумеется, но рывками: то давал много и без отдачи, то вспоминал, как она ему отказала, он тогда валялся по кюветам… и в такие моменты он говорил, что все средства уходят на строительство музея наива… Впрочем, музей он действительно двигал к завершению.
В это время Ангел-хранитель, который и не вылетал из стихов Валентины, позаботился о ней. Сначала дали большую премию в столице, потом Петруню в шестьдесят отправили на пенсию. Интриги, батюшка-читатель, интриги! А без денег он стал никому из нежных друзей не интересен и вернулся в семью.
Интердедушка помогает с внуками – на выходные даже берет их в походы на лыжах, то-се… Валентина может посидеть над поэмой, хотя часто говорит, что время не для поэм… отец-палестинец хотел недавно критиковать их семью: мол, тут не учат арабский и прочее. Петруня закричал:
— Живи с ним и учи! Кто будет учить, как не отец!
И «отец» исчез, как тень отца Гамлета.
При имени Иоганна, конечно, Валентина до сих пор томно взбивает волосы… Он ей иногда звонит – вот вчера звонил. Когда произошло…
Предшествовало все хорошее.
Сусанчик, жена Иоганна, родила одного ребенка, очень поздно. Еще они усыновили двух удмуртских мальчиков-двойняшек, родители которых погибли в ДТП. И все было хорошо, но недавно она написала на берегу реки (где была их вилла): «Частное владение. Приставать запрещено. Пропорю вилами катамаран». Это кто-то из проплывающих сфотографировал, поместили в газете, разгорелся неприятный скандал…
А на днях вообще три репетитора по математике уволились, потому что Сусанчик вышла к ним в одних шортах и не весьма трезвая, заявив:
— Все бесполезно! Я училась на тройки, а живу лучше всех!
Да, она живет лучше всех, потому что ее отец стал губером, зятя же провел в мэры. Иоганна прям тошнило от подобных заявлений жены.
Когда он посватался, Сусанчик была не поэтесса, но хотя бы с гаремными родинками – в каждой родинке вся ночь Багдада! А в последние годы жена уже безумствовала, после пятидесяти сделала из своего лица какие-то силиконовые пузыри. Губы — плотоядные устрицы.

А тесть был некогда завлабом, теща – домохозяйкой. Губер и сейчас любит говорить об инновациях, и даже реденькая бородка напоминает о нанотехнологии. Но зятя на днях назвал: «сучий сын»! Они думают, что он ушел к любовнице или к Валентине. Но он ушел просто – не к кому-то, а от…
Любимый ньюф так скучает, что почти перестал ходить. Суставы! До Иоганна доносились эти новости – через охранников, приставленных к близнецам.
Обо всем этом он поведал Валентине – насчет тестя выразился так:
— Он же брутало у нас – саранча его заешь! Подожди. Сейчас добавлю сто граммов. (на миг повеселел). А завались оно за комод!
— Что: от Парижа до Находки с водкой лучше, чем без водки?
— Обижаешь. Это был молдавский коньяк!
— Не зря Рим завоевал Дакию.
— А при чем тут Рим?
— Иоганн! Ты вспомни: виноград-то откуда! – она положила трубку.
Вот всегда так – неожиданно кладет трубку. А еще поэтесса! Никакой деликатности.
Он снова набрал:
— Вспомнил! Молдавский язык называли: прокисшая латынь, ломовая латынь, ржавая латынь. Послушай, Валентина, еще какой-то пьяный мужчина бродил под окном и жалобно всю ночь стонал: «Я не знаю адреса! Адреса!» – и так двадцать раз.
— Как ты думаешь, который час? – и она снова бросила трубку.
Но на другой день сама позвонила: во всех вузах ото всех, включая вахтеров, требуют справки об отсутствии судимости. Валентина приняла это неожиданно позитивно:
— Да, толкучка! Зато увидела всех одноклассников и пару однокурсников… Помнишь Валерку Варенникова? Он за тебя переживает! Любят тебя в Фиалохолмске! Понял?
— Ну, так я ожоговый центр построил… не баран чихнул.
— Иоганн, вот с другой стороны, смотри: судим Параджанов, судим Солженицын – а кто лучше снимал-писал? А как тебе: справка, дана гр. Сократу в том, что он осужден на распитие чаши цикуты. Справка выдана предъявителю … Народ там шутить изволит.
— Так ты не в курсе? А одном нашем институте преподаватель убил студентку. Оказалось: он еще ранее – десять лет назад — убил в другом городе, купил новый паспорт…
— Как же его вычислили?
— Так она в фейсбуке написала, что идет к нему на свидание… с которого не вернулась.
— Понятно. Так что держись, тебя любит город! Ты хотя бы знаешь: все стронулось в природе после ухода твоего из семьи. В лесах под Фиалохолмском нашли зеленую обезьяну. Сообщают по ТВ, что она жила всю зиму в лесу.

Иоганн бросился в подготовку открытия музея — запланировал надевать на любимых художников лавровые венки. Только как быть с Черемухиной? Она дала всего одну картину! Мечтающая по-детски о деньгах, написала автопортрет в венке из долларов. Как бы пошлостью не окрестили из-за долларов. Или гламуром! Кто понимает, что Черемухина – звезда! Деньги тут не главное, а мираж, мечта, никогда она не не разбогатеет, потому что над каждой картиночкой полгода сидит…
Там еще он проведет конкурс самодеятельных дизайнеров. Одна девушка в Фиалохолмске – направляема тихим лучом — делает платья из ковриков для хомячков. Ей, голубушке, точно нужна премия!
Океюшки. Все будет. Но дети снятся! Как без них?
И засудят еще. ОНИ все могут…
Он стал смотреть подолгу утрами в зеркало. Лицо теперь состоит из неровно установленных плит плоти. Еще какие-то лезвия горя исчеркали его лицо, прибавив морщин. Он поворачивался, стремясь по-старому завораживающе отблескивать головой, которая у других называлась бы откровенно лысиной. А у него не так – у него словно благородный лоб завоевывал новые позиции… Так говорила Валентина. Иногда. А теперь что-то темное из-под кожи шло, подходящее к его фамилии. Фамилия — Нечитайло.
А между тем Нечитайло был весьма начитан. Недавно прочел интервью Ройзмана: мол, наивное искусство – душа нации… видимо, имелась в виду доброта народа?
Но народ – мечтатель, а мечтатели не очень добры.
Перебейнос, например, принес на выставку новую серию работ. Белые песцы на белом снеге, на бледном небе тоже они. По-хозяйски распоряжаются в своем мире: поправляют луну, добавляют звезды… Как картины – волшебно, но какая тут душа народа, где доброта?
Появилась одна новая старушка, ранее работавшая на ткацкой фабрике в Иваново, но вот прочла про Фиалохолмск, про музей наива, переехала сюда – в дочке. Она оригинал – разбивает плоскости на квадратики-экраны – в каждом свое действо. У нее словно изначально всем знакомое лицо. Простая фамилия – Сидорова. А говорит тоже просто, но так и кажется, что немного наигрывает эту простоту. Для продаж. «Наверно, так и надо, а умные люди знают, что я делаю. Они все и объяснят». И так ее картинки нравились журналистке Фекле Холмовой, что она даже брала ее за щеки и приговаривала: «Красавица».

Друг-читатель, мы долго могли описывать подробности всей этой непростой истории, но – во-первых, ты уже все знаешь из газеты «Новые холмы». А во-вторых, ты уже и сам предположил, чем дело кончилось. Еще до газет, до сайтов…
Еще вчера Иоганн был мэром этого славного города, кстати – и зятем губернатора. А сегодня он под судом… да, так. На него завели уголовное дело! Хотя всем ясно, что он просто ушел от своей женулечки… от Сусанчика.
И вот что случилось: губер внес колоссальный залог (цифра скрывалась долго, но в конце концов мы вам ее сообщим, когда разведаем по своим каналам).
Затем Иоганн – да, вы сами догадались — попал под амнистию. И он вернулся в семью.
Открытие музея прошло на ура. Там надевались на художников лавровые венки с вкраплениеями долларов, рекой лилось шампанское, а торты испекла сама Черемухина! Перебейнос выпустил стенгазету. Там он поместил свою карикатуру: Иоганн рассказывает инопланетянам о гениальных наивных художниках Фиалохолмска. Руки у него раскинуты, глаза у инопланетян выпучены…
10 фев. 14 г.

 

 

0 Проголосуйте за этого автора как участника конкурса КвадригиГолосовать

Написать ответ

Маленький оркестрик Леонида Пуховского

Поделитесь в соцсетях

Постоянная ссылка на результаты проверки сайта на вирусы: http://antivirus-alarm.ru/proverka/?url=quadriga.name%2F